Город без лица

Прогулки с архитекторами, художниками и представителями власти имеют множество преимуществ. Во-первых, понимание происходящего: городские пространства распродаются ради экономической целесообразности, без существенной заботы о том, что будет там дальше. Как будут жить с этим люди — в лучшем случае волнует формально.
Во-вторых, в понимании термина «город» с его системой ценностей и ориентирами мало кто продвинулся. Какому вкусу можно научить, если слаще редьки ничего не ел? А лакомился — так не распробовал.

В комментариях часто встречаются мнения: «неудобные улицы», «строительство торговых точек одолело», «лучше бы что-нибудь другое построили». С этим трудно поспорить, но решительно никак не получится применить. Сколько ни говори «халва», а во рту слаще не становится.
Но… муниципальная земля — только часть городского пространства. Не меньше половины Кирово-Чепецка — территория придомовая или закреплённая за предприятиями. То есть половина земли принадлежит горожанам на прямом вещном праве. Как компьютер, с которого вы это читаете, или надетые на вас носки.

Сверху, конечно, всё выглядит замечательно. Но впечатление о городе мы складываем из того, что видим каждодневно. Наш подъезд, наш двор, дорога до работы, клочок земли перед предприятием. Вывод о неустроенности складывается именно из этого набора. Только выходит, что половина из набора также принадлежит не власти, а нам.

Хочется говорить о комфортном городе и делать его таким. А для этого нужно разобраться с определениями и правами и на время отложить бесконечные жалобы… Давайте начнём с вопроса собственности через призму нашей истории.

Удобство в системе ценностей

Когда в городе приятно жить? Если задать этот вопрос сейчас, можно получить кучу рекомендаций о парковках, торговых центрах, дорогах, площадках… так, разумеется, было не всегда. Населённый пункт — общее пространство, которое должно соответствовать целям, мировоззрению и желанию людей. Комфорт здесь не в существовании набора объектов, а в ощущениях.

Чепецк в советское время был лучшим местом для жизни. Но не потому, что инфраструктура была более разнообразной. Кирово-Чепецк выполнял основную функцию, следующую из государственной идеологии: работа, мир во всём мире, объединение и равенство. Ткань городов определяло размещение предприятий, карта перемещений была проста и понятна. Добраться до предприятий — это основное. А всего, что советский чепчанин не мог найти в шаговой доступности, он достигал с помощью общественного транспорта.
ЖЭКи и управдомы воспринимались продолжением государственной машины, кем, в сущности, и являлись. Собственности публичных пространств не было. Тем не менее они считались общим достоянием, а не «ничейной землей».

В 1960-е хрущёвская «борьба с излишествами» вынесла за скобки большую часть важных функциональных элементов городской среды, коробки домов вытеснили гуманитарный аспект. Вероятно, как временная мера такая политика была оправданна, но в конечном счете именно она привела к тому, что пределом мечтаний простого человека стали «дачка, тачка и собачка». Скверы, планировка дворовых территорий и проездов, малые архитектурны формы, детские и спортивные площадки и многое другое постепенно переходили в разряд если не абсолютных излишеств, то неважных, необязательных мелочей. Принцип «не до жиру — быть бы живу» породил особую психологию, суть которой можно выразить в трёх словах: «Сойдет и так». От жуткого серванта панельной пятиэтажки до дач кремлёвской верхушки господствовал принцип «делать как попало». Выражаясь крепче, даже в огромных апартаментах элит многое было сделано из редкостного дерьма.

Деградация материальной культуры 1960–1970-х продолжилась в перестройку, и вот на эту почву попало зерно частной собственности. Карикатурные картины мужиков в малиновых пиджаках не случайны, только так и могло быть, когда дорогие вещи уже доступны — но понимание культурных ценностей не сформировано.
Оно отстаёт до сих пор, хотя прошло уже двадцать лет после перестройки. В сознание европейцев и американцев уважение к собственности, своей и чужой, вкладывается с детства. Но мы, в большинстве, продолжаем считать это абстрактной категорией.

В плане собственности мы на редкость инфантильны и несамостоятельны. Вместо того, чтобы принять на себя ответственность за собственную судьбу, мы считаем, что государство полностью за нас отвечает и обеспечивает. По старой привычке. Сидя на кухнях или на форумах, мы ждём свою долю недр, прибыли корпораций, дотаций, субсидий, чуда… и того, что кто-то придёт, сделает, исправит и наладит. Потому сконцентрировались на бесчисленных требованиях. Привычка требовать сохраняется после того, как на это пропали всякие основания.
На самом же деле: десяток лет назад каждый стал собственником не только двушки на четвертом этаже, но и исписанного подъезда, вонючего лифта, сломанной карусели, изъезженного газона и покосившийся ограды.

За порогом квартиры

Осознаёт ли это тот, кто ставит «свою ласточку» одним колесом в детскую песочницу? Или подвыпивший в лифте, который «немного не донёс до квартиры»? По-видимому, нет. Непонимание собственной зоны ответственности — основная причина убогости как минимум половины городских земель. А кто сказал, что правда не бывает обидной?

Сколько людей в вашем доме до сих пор считают, что «собственники жилья», «содержание дома» — это не про них? Сколько из них уверены, что сотрудники ЖКХ до сих пор состоят при власти, а не в нанятых властью работниках?
Социологи пишут, что «зона комфорта» в современной России заканчивается у порога квартиры. Всё верно, она заканчивается там, где мы перестаём осознавать собственное право на пространство. Общее пространство подъезда, двора, небольшого участка рядом с домом в массовом сознании остается «ничейным». Лучше всего житель Чепецка чувствует себя дома, желательно этажом повыше и желательно, чтобы в окно не было видно других домов.

Изоляция не хуже, чем в колонии строгого режима. Потому что доли коллективной собственности распределены между сотнями неизвестных и незнакомых. Невозможно создать общество в изолированной анонимной среде. Невозможно сделать комфортный город без общества.

Зримые границы ответственности отсутствуют, а понять, где заканчивается двор дома и начинается город, можно только на межевом плане. Территория за дверью не идентифицируется как своя. Примерно так в средневековом Париже выливали помои за окно на тротуар. Примерно так в городе сейчас скидывают кучи мусора у подъезда или просто валят на обочину.
А как иначе, если пространство у дома понимается как враждебная среда, а не как продолжение собственности? Наши взаимоотношения с городом — как у чукчи с тундрой:

Чукча показывает гостям свою квартиру. Первая комната: «Здесь у меня тундра». Вторая комната: «Здесь у меня тундра». Кухня: «Здесь у меня тундра." Туалет: «Здесь мой чум." Его спрашивают: «А куда же ты в туалет ходишь?» — «В тундру!».

Впрочем, анекдотический чукча не покрывал окрестную тундру бессмысленными граффити, не развешивал уродливые рекламные объявления — стало быть, и здесь мы проигрываем.

Морфология и смыслы, заимствованные из другой эпохи, оказались непригодны для мира с частной собственностью. Там, где кончается «городская территория», начинаются десятки гектаров земли во владении горожан. За отдельными исключениями, за вычетом машин, нагромождённых на детских площадках и газонах, — это пространство не используется. Оно превращается в поросший непонятными сорняками бурьян, отхожее место. Оно как бы не наше, оно — ничье. А убирать и содержать его в таких условиях у города не хватит никаких денег. И главное, зачем? Всё равно собственникам это не нужно.

К сожалению, совсем немногие чувствуют себя хозяевами на своей земле, осознают границы ответственности. Вот десяток тех, кто сделал у дома удобную парковку или площадку. И ещё сотня тех, кто каждый год украшает дворы клумбами. Печальный результат для двадцати лет перемен.