Жизнь, украденная войной

08.05.15, 20:40 2 комментария

С каждым годом тех, кто пережил войну и своими глазами видел все её ужасы, становится меньше. Подрастающее поколение знает о подвиге русского народа в основном из учебников, и лишь изредка из рассказов дедушек и бабушек. Но знание фактов и понимание того, что пришлось пережить старшему поколению — вещи разные.
Накануне Дня Победы мы отправились к Тамаре Смертиной (Бирюковой). Когда началась война, она была совсем ребёнком, но это не спасло её от концлагеря. Тамара Дмитриевна поделилась своими воспоминаниями о военном времени и рассказала как жилось в строящемся Чепецке после.



Родом я из Полужья, что в Брянской области. Дом стоял на окраине леса, отец Дмитрий Иванович работал лесником. Жили хорошо, имели немаленькое хозяйство — корова, свиньи, куры, лошадь. Когда началась война, мне было три года. Отцу повестку принесли почти сразу, а перед этим в семье умер шестой ребёнок, самый младший. Папа сделал гробик, выкопали могилу, похоронили и пошли провожать главу семьи. Он каждого из нас обнял, поцеловал. Как оказалось, в последний раз.
Брянские леса — партизанские. Вот и мама с первых дней войны кормила партизан, готовила им еду. Так и жили — ночью помогали своим, а днём вынуждены были помогать немцам. Как-то случай был: ночью постучали партизаны. Их накормили, обогрели, а утром узнали, что этой же ночью взорвали железную дорогу. Немцы к нам сразу: всё обыскали, да ничего не нашли. На наше счастье, как только партизаны от нас ушли, снег пошёл, да такой пушистый, хлопьями! Следы и замело.

Потом людей начали расстреливать: сгоняли в большой сарай, а оттуда — к глубокому рву. Отдельно детей, стариков и взрослых. Там была и мама с тремя детьми. Когда подошла их очередь, немцы замешкались, ждали какого-то начальника. Он приехал и расстрел отменили: немцам понадобились работники — жрать сволочам хотелось.
Так получилось, что я с младшим братом осталась у тёти Вали. У неё немецкий офицер квартировал. А она была женщина чистоплотная, аккуратная, видимо потому он её и выбрал. Охранниками приставили двоих полицаев. Один нас крепко невзлюбил, всё кричал, что уничтожит. Алика однажды в выгребную яму кинул, а я тихонько подобралась, да и вытащила его. Прятались у свиней в сарае, а они притихли и вокруг нас сгрудились… и хрюкать перестали. Немец в сарай заглянул, а не увидел никого.
В другой раз он напился. Во дворе топилась большая железная печь. Он меня схватил, да и бросил на неё. Сначала терпела, а потом как зареву… Второй полицай выскочил из избы, снял меня. Он добрее был, говорил напарнику на глаза не попадаться. Иногда шоколадки давал. У него дети нашего возраста были.
Кожа на животе тогда сгорела до мяса. Тётя Валя лечила барсучьим салом, а я долго ещё после того разогнуться не могла — болело всё.

Нас погнали к железнодорожной развилке — и тётю Валю, и её шестерых детей, и меня с Аликом. Заставили зайти в вагоны, много-много народу. Окна, двери заколотили, везли долго. Когда вышли из вагонов шёл снег, а дети все босые и почти голые. Погнали по скошенному полю: земля холодная, стерня твёрдая как проволока. Гнали к баракам, часть ещё не достроена была, а строили советские военнопленные. Когда солдаты нас увидели, многие плакали.
Так мы попали в Шталаг-362, экспериментальный концлагерь.

Наш барак был № 16. Спали на досках, холодно; кормили раз в сутки, в обед. Давали баланду — опилки, немытая с ботвой брюква. А сверху клали по земляных червяков, это называлось «с мясом». Утро начиналось с маленькой белой таблетки. Немец раздавал, а после давал кусочек хлеба со спичечный коробок размером — опил, мякина, для склейки немного муки — и кружку холодной воды. Регулярно брали кровь для немецких солдат.

Шёл 1944 год, началось наступление советских войск и перепуганные немцы использовали нас как живой щит. Но лагерь всё же освободили, свои солдаты накормили, дали одежду. Один солдатик увидел уменя, выхватил откуда-то из тюка шелковую голубую рубашку. Говорит, рукава закатай. Надела, подпоясалась, мне как раз как платье. Роскошь тогда невиданная, ни у кого больше такого не было.
Вместе с тётей Валей пробирались до родного Полужья. Добрались в товарняке, встретили маму — жива! Мы к тому времени почти забыли как она выглядит. Для жизни нам дали погреб, потом землянку. Там и встретили Победу, радовались и плакали!

В 15 лет закончила шестимесячные курсы маляров в Брянске, через год я и ещё 102 человека приехали в Чепецк. Там ещё были работники из Калинина, Горького — штукатуры, маляры, каменщики. Шёл 1956 год.
Город сразу не понравился: весь чёрный, колючая проволока везде, как только после войны. Первая мысль была: «Из одного концлагеря попала в другой». Расселили в финские домики на улице Строительной по 6 человек. Дали пять дней: пройти медкомиссию, получить обмундирование, устроиться на работу и найти напарников. Комиссию прошли быстро, а вот старички принимать молодёжь в свою компанию не рвались — какие из нас работники? Сами маленькие, худенькие. А мы вчетвером из группы сдали на 5 разряд. Комиссия была серьёзная, московская. Инженер Краснюк сказал: «Сидите тут, не дёргайтесь. Город хороший, всё есть, снабжается в первую очередь».

Предложила девчонкам объединиться в свою бригаду, поддержали. Отправили на хирургический корпус медгородка. Поставили на одну лестничную клетку нас, на другую — старших. И вот мы уже их обогнали, с лестницей справились, прачечную сделали, на морг перешли… а они всё со своей лестницей возятся.
Потом делали инфекционный корпус, общежития на улице Строительной, школу № 4, потом дома.

Тут ведь деревни были. Их сносили, ставили кирпичные дома, а мы отделывал их. День и ночь работали — сутки работа, сутки отдых, а смена начиналась в 4 утра. Главное было не садиться: только сядешь и руки опускаются, потому что уставали сильно, и не удивительно — с голодухи-то. Получали совсем мало: аванс 150 рублей, а под расчёт оставалось рублей 5–6. Жили в комнате вшестером, когда кому-то нужно было пальто, например, покупали вскладчину. Но носили всё равно все.
Голодно было, по весне сосновые шишки ели, точнее «кашку», что до шишечек бывает. Поедим, посидим, поревём и дальше работать. А смеялись как… видимо, защитная реакция такая.

Так и работали вчетвером. Потом звено стало распадаться. Первая уехала Паша Каурова — вышла замуж в Кирове. Полина Иванова ушла работать в столовую, а Ольга Галушка собралась в отпуск… заявление ей подписали, и тут её машина переехала. Умерла на операционном столе после 3,5 часов операции. Осталась я одна.

Поставили меня в бригаду старых работников. Прораб сказал: «Вот вам Тамара и только попробуйте обидьте её». А там как раз железный ящик большой был накаченный раствором. Его с вечера накачивали, а с утра разрабатывали. Старые рабочие с лесов спрыгнули, да и ушли — дескать пусть сама разбирается. Ну что делать, поставила маяки, раствор раскидала, леса вымыла, прибралась. Сделала всё, вылезла на леса, а на глаза слезы наворачиваются. Давай реветь. Этажом ниже заключенные работали. Спрашивают: «Чего плачешь? Скажи кто обидел, мы ему покажем!».
На следующий день прихожу на работу — извинились.

Работали на совесть, думали мастера все честные и оказалось, что ошибались. Наряды пропадали: к примеру, сделаю я стенку, а потом оказывалось, что половину стенки как будто не я сделала, а другая работница.
Когда пришёл предел терпению, решили написать письмо в Москву. Собралась вся молодёжь, подписались и после приехала комиссия. Заходят к нам: в раздевалке чистота и порядок. На столе белая простынь, графин воды, буханка хлеба, да селёдка разрезана — каждой по кусочку. Они скачала подумали, что мы пьём и закусываем. А это наш обед был… И на такой не всегда деньги были. Шороху тогда было! Мастеров, бригадиров сменили, стало полегче. Но наряды всё равно временами пропадали.
Через несколько лет встретила на улице нормировщицу нашу. Она после операции была, только из больницы. Это было незадолго до её смерти. Говорит: «Тамара, прости меня…» Дескать, наряды — это дело рук начальницы.

На стройке проработала считай всю жизнь — 40 лет. В какой уж котёл попал, в том и вариться. Первое впечатление со временем изменилось: город строился, сдавали по 12 домов в год, активно занимались озеленением. В те времена чепецкие строители считались лучшими в стране. В мае Чепецк и вовсе расцветал. Сейчас уже не то совсем, нет ни работы не заботы. Те самые берёзки перед домом, что мы посадили, только они и есть.

Ставьте лайк, если нравится материал

Обсуждение

img
kokddd 10.05.15, 12:01
Спросите, высок ли был уровень алкоголизации в то время.
img
Ася 10.05.15, 23:58
Долгих лет жизни Тамаре Смертиной. А главное, здоровья. Такое пережить... читала и плакала