Воспоминания об отце города

Познакомился я с Яковом Филимоновичем после прибытия на завод молодым специалистом. Если быть точнее, это он знакомился с нами, молодыми. И не по анкете, а в личной беседе, выясняя, кто как настроен и чем дышит. Он не был многословен, но уже в ходе этой первой встречи я ощутил его расположение. Позже я уяснил, что Яков Филимонович ко всем молодым относился дружелюбно и с надеждой, но тогда мне показалось, что он меня одного выделил, заприметил и в жизнь благословил. Это воодушевляло и настраивало на добросовестную работу.

Но некоторые факты говорят, что ко мне он относился прямо-таки по-отечески. Так, например, когда жена родила двойню, я пришёл на работу, поделился новостью с коллегами и пригласил их отметить это событие после трудового дня, как принято у людей. Но не пришлось. Новость дошла до начальника цеха А. И. Хлопкова. Он меня вызвал и спрашивает: «Это правда, что вы отличились?» — «Да, — говорю, — правда». — «Ну тогда вечером идем к директору».

Пришли, Алексей Иванович доложил новость и неожиданно попросил для меня двухкомнатную квартиру. Яков Филимонович поздравил меня, спросил у Алексея Ивановича, хорошо ли я работаю, тот подтвердил, что хорошо. И тогда Яков Филимонович говорит: «Квартира будет, обратись завтра к Конькову».

На следующий день я получил ордер и поздравление в газете «Вперёд», а жену с детьми привёз через неделю из роддома уже в новую квартиру, которую сам я ни у кого не просил, ни перед кем не унижался и никому не давал взятку. Хотя и взятки-то были тогда не бог весть какие: бутылка коньяку за четыре рубля двенадцать копеек или коробка шоколадных конфет за два тридцать. И давались они не до, а после события, в качестве благодарности. А в ОМТС можно было получить материалы, которых не заказывал, после дружески распитой пары пива, которое продавалось в первой столовой. Об этом можно было бы и не писать, но — так было.

Всем известно расположение Якова Филимоновича к молодым Е. И. Романову, Ю. В. Шонину, В. Ю. Ячнику; а про отношение к молодым спортсменам можно книгу писать.
В то время у профсоюза почему-то не стало денег на содержание ХК «Олимпия», и Яков Филимонович распорядился зачислить хоккеистов по пятеркам в основные цеха слесарями шестого разряда. Мне, тогдашнему механику 93-го цеха, тоже досталась пятерка хоккеистов-«подснежников». Ребята все время гоняли шайбу, а зарплату, спецпитание и урановый стаж получали в цехе. А работники цехов ходили на матчи болеть не только за «Олимпию», но и за свои пятерки.

Конечно же, это было серьёзное нарушение финансовой дисциплины и трудового законодательства, но главбух В. М. Шустов и начальник отдела труда и зарплаты М. Ф. Жукова смирились. Правда, замдиректора по режиму полковник КГБ Дубровин стал возражать, доложил об этом в министерство — и разразился скандал. Все ожидали, что Яков Филимонович получит взыскание, а «Олимпия» исчезнет, но дело закончилось неожиданно благополучно: Дубровина уволили, а на содержание «Олимпии» дали денег.
Когда я работал механиком цеха 93, Яков Филимонович практически каждое лето баловал меня путёвками в Судак, причем делал это безотказно: как попросишь — так и даст. В те годы был директорский фонд на путевки и квартиры, и он ими распоряжался лично, без согласования с профсоюзом.

Любил Яков Филимонович хоровое и застольное пение, особенно украинские песни. Три главных в году праздника заводской актив отмечал в ресторане, а позже начальник ОРСа И. С. Шилов стал накрывать столы в спортзале, человек на 300. Новогодний праздник совпадал с днём рождения Якова Филимоновича, и их праздновали заодно.
После того как произнесут все тосты, наговорятся и наобнимаются, начинались танцы. На танцах правили бал две главные наши красавицы — жгучая брюнетка, кубанская казачка Орлова и натуральная вятская, всегда улыбающаяся блондинка, начфин Галина Юдина.

Яков Филимонович в танцах был не очень активен, поэтому Галина Александровна заказывала дамский танец, приглашала его на круг, публика подталкивала его, и начиналась общая пляска.
Утомленный танцами народ возвращался за столы, собирался в кучки по интересам и, промочив горло под вялые последние тосты, начинал петь.

Большинство людей знают только первый куплет даже самых популярных песен, и песня затихает, едва начавшись. Но моя жена пела сначала в университетском, а потом в заводском хоре и в вокальном ансамбле, поэтому знала многие украинские народные и популярные эстрадные песни с начала до конца. В заводском хоре и в ансамбле пела также жена Николая Логинова Тая. Она тоже помнила множество песен, была голосистой и пела со знанием дела. Г. И. Синьков обладал приличным басом, работал под Максима Дормидонтовича Михайлова, исполняя арию Сусанина или «Вдоль по Питерской», где «лёд трещит, а кум до кумы судака тащит».
Начальник цеха 200 В. А. Новиков, человек в общем-то флегматичный, знал кубанский, ухарский, с присвистом, вариант песни «Розпрягайте, хлопці, коні». Наш «хор» на таких вечерах бывал одним из лучших, и Яков Филимонович присоединялся к нам, сам пел и просил жену исполнять украинские песни.

Как руководитель Яков Филимонович был намного гуманнее и мягче Бориса Петровича Зверева, который работал авторитарно, к людям относился бескомпромиссно и безжалостно, как, впрочем, и к самому себе, в результате чего и сгорел на работе преждевременно.
В те годы Зверев тянул завод, а Терещенко — город и соцкультбыт. Когда надо было что-то сделать на заводе, Зверев давал задание И. Н. Колесниченко, а в городе — Яков Филимонович озадачивал меня, тогда уже заместителя главного механика завода. По молодости, набивая себе цену, я начал было усложнять дела: то, мол трудно, а это и вовсе невозможно. Яков Филимонович однажды не выдержал и сказал прямым текстом: «Молодой человек, запомни навсегда: в этом мире невозможны всего две вещи — надеть штаны через голову и сесть на солнце, всё остальное при желании сделать можно! Хочешь работать — работай, не хочешь — уходи!» Пришлось запомнить и работать дальше.

Мне довелось видеть Якова Филимоновича за два дня до его смерти. Из отпуска я привёз несколько бутылок дефицитной тогда водки «Українська з перцем» в подарочном варианте. Одну из них принес Г. М. Бурину. Он посмотрел на неё и спрашивает: «У тебя еще есть такая?» — «Есть, — говорю». — «Тогда привези, и проведаем Якова Филимоновича, он уже в тяжелом состоянии». Я привёз, и мы поехали.
Приехали, показали бутылку Надежде Федоровне и спросили, можно ли угостить Якова Филимоновича? Она ответила, что ему теперь уже всё можно. Зашли в комнату, Яков Филимонович лежал на кровати, прикрытый до подбородка простыней. Увидев нас, улыбнулся и протянул руку, чтобы поздороваться. Лицо было нормальное, полное, ладонь широкая, как и прежде, правда, уже не крепкая, а все остальное тело было истощено тяжелой болезнью.

Выпили по маленькой за здоровье, и начался разговор о заводских делах, другое Якова Филимоновича не интересовало. Он до конца сохранил ясный ум, говорил чётко, по делу, лицо его даже чуть порозовело. Поговорили с полчаса, но тут пришла лечащий врач Ирина Дмитриевна Токарева, и нам дали понять, что пора уходить. Мы попрощались и ушли. Как оказалось, прощались навсегда — через два дня Якова Филимоновича не стало.
Несмотря на то, что в последний раз я видел Якова Филимоновича смертельно больным, он запомнился мне настоящим директором, даже на смертном одре наставляющим младших коллег, как жить и работать дальше.

Нынешние руководители не могут достичь такого всеобщего уважения и светлой памяти, какими пользовался Терещенко, потому что работают ради прибыли и личной корысти. А Яков Филимонович работал ради общего блага.

Анатолий Горяев